Previous Entry Share Next Entry
Открывая Набокова
ingermann
Так получилось, что всю свою жизнь заново открываю одних и тех же - Пушкина, Чехова, Сашу Чёрного, Довлатова, Бродского, Гоголя, Толстого... Набоков относится к этому числу. Сейчас читаю его стихи. Нашёл гениальное стихотворение "Толстой". Перечитываю с наслаждением уже несколько дней подряд. А вот среднюю дочку вообще не "зацепило"...
                   Толстой

     Картина в хрестоматии: босой
     старик. Я поворачивал страницу,
     ;мое воображенье оставалось
     холодным. То ли дело - Пушкин: плащ,
     скала, морская пена... Слово "Пушкин"
     стихами обрастает, как плющом,
     и муза повторяет имена,
     вокруг него бряцающие: Дельвиг,
     Данзас, Дантес,- и сладостно-звучна
     вся жизнь его,- от Делии лицейской
     до выстрела в морозный день дуэли.
     К Толстому лучезарная легенда
     еще не прикоснулась. Жизнь его
     нас не волнует. Имена людей,
     с ним связанных, звучат еще незрело:
     им время даст таинственную знатность,
     то время не пришло; назвав Черткова,
     я только б сузил горизонт стиха.
     И то сказать: должна людская память
     утратить связь вещественную с прошлым,
     чтобы создать из сплетни эпопею
     и в музыку молчанье претворить.
     А мы еще не можем отказаться
     от слишком лестной близости к нему
     во времени. Пожалуй, внуки наши
     завидовать нам будут неразумно.
     Коварная механика порой
     искусственно поддерживает память.
     Еще хранит на граммофонном диске
     звук голоса его: он вслух читает,
     однообразно, торопливо, глухо,
     и запинается на слове "Бог",
     и повторяет: "Бог", и продолжает
     чуть хриплым говорком,- как человек,
     что кашляет в соседнем отделенье,
     когда вагон на станции ночной,
     бывало, остановится со вздохом.
     Есть, говорят, в архиве фильмов ветхих,
     теперь мигающих подслеповато,
     яснополянский движущийся снимок:
     старик невзрачный, роста небольшого,
     с растрепанною ветром бородой,
     проходит мимо скорыми шажками,
     сердясь на оператора. И мы
     довольны. Он нам близок и понятен.
     Мы у него бывали, с ним сидели.
     Совсем не страшен гений, говорящий
     о браке или о крестьянских школах...
     И, чувствуя в нем равного, с которым
     поспорить можно, и зовя его
     по имени и отчеству, с улыбкой
     почтительной, мы вместе обсуждаем,
     как смотрит он на то, на се... Шумят
     витии за вечерним самоваром;
     по чистой скатерти мелькают тени
     религий, философий, государств,-
     отрада малых сих... Но есть одно,
     что мы никак вообразить не можем,
     хоть рыщем мы с блокнотами, подобно
     корреспондентам на пожаре, вкруг
     его души. До некой тайной дрожи,
     до главного добраться нам нельзя.
     Почти нечеловеческая тайна!
     Я говорю о тех ночах, когда
     Толстой творил, я говорю о чуде,
     об урагане образов, летящих
     по черным небесам в час созиданья,
     в час воплощенья... Ведь живые люди
     родились в эти ночи... Так Господь
     избраннику передает свое
     старинное и благостное право
     творить миры и в созданную плоть
     вдыхать мгновенно дух неповторимый.
     И вот они живут; все в них живет -
     привычки, поговорки и повадка;
     их родина - такая вот Россия,
     какую носим мы в той глубине,
     где смутный сон примет невыразимых,-
     Россия запахов, оттенков, звуков,
     огромных облаков над сенокосом,
     Россия обольстительных болот,
     богатых дичью... Это все мы любим.
     Его созданья, тысячи людей,
     сквозь нашу жизнь просвечивают чудно,
     окрашивают даль воспоминаний,-
     как будто впрямь мы жили с ними рядом.
     Среди толпы Каренину не раз
     по черным завиткам мы узнавали;
     мы с маленькой Щербацкой танцевали
     заветную мазурку на балу...
     Я чувствую, что рифмой расцветаю,
     я предаюсь незримому крылу...
     Я знаю, смерть лишь некая граница:
     мне зрима смерть лишь в образе одном,
     последняя дописана страница,
     и свет погас над письменным столом.
     Еще виденье, отблеском продлившись,
     дрожит, и вдруг - немыслимый конец...
     И он ушел, разборчивый творец,
     на голоса прозрачные деливший
     гул бытия, ему понятный гул...
     Однажды он со станции случайной
     в неведомую сторону свернул,
     и дальше - ночь, безмолвие и тайна...


             <1928>

  • 1
Вообще люблю перечитывать:это гарантирует удовольствие.Набоков-да!Спасибо за "Толстого".
Такое раздумчивое стихотворение,что местами кажется белым.:)

Вот читаешь, перечитываешь - и открываешь снова и снова!..

(Deleted comment)
Прочту обязательно, Аверьян.

(Deleted comment)
У Набокова великолепная поэзия, он блестящий стилист. "Университетская поэма" вообще уровня ЕО.

Согласен! А "Университетская поэма" написана "перевёрнутой" онегинской строфой! Тоже на днях перечитывал, наслаждался...

Спасибо: я поэзию Набокова очень плохо знаю, это стихотворение вообще прошло мимо - а теперь понял, почему Набоков так восхищался Толстым.

Столько боли о России, так подобраны слова, какая музыка, какие образы,.. Наслаждаюсь!..

Edited at 2015-09-27 04:56 pm (UTC)

(Deleted comment)
Культурненькая станица... Да, мрак. Беспросветный.

Здравствуйте! Ваша запись попала в топ-25 популярных записей LiveJournal северного региона. Подробнее о рейтинге читайте в Справке.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account